Они сидели вдвоем с Фастом, лениво переговариваясь и наблюдая, как Солоний тщетно пытается допросить местного старейшину. Этого самого старейшину не пришлось искать, он заявился к ним сам - вполне добровольно, но, увы, проку от него не было пока никакого. Пухлый человечек, с птичьим хохолком надо лбом и аккуратной лысиной на макушке, упорно не понимал задаваемых вопросов. Беспрестанно кивая, он невпопад улыбался и что-то торопливо лопотал. Ни один из воинов не мог разобрать его речи. Но самое удивительное заключалось в том, что человек не понимал языка жестов. Лицо его кривилось и передергивалось, изображая попеременно собачью преданность и некую умиленную радость, маленькие, как у ребенка, ручки активно жестикулировали. Он не понимал легионеров, они не понимали его. Диалога не получалось, и у центуриона все чаще начинала появляться мысль, что они пытаются договориться с идиотом. Впрочем, разговора не выходило и с прочими жителями селения. Люди избегали легионеров, попрятавшись по домам и сарайчикам. Многие на потеху воинам пытались укрыться в травяных стогах. Это было и вовсе непонятно. Любой стог можно было поджечь малейшей искрой, но жители этого явно не сознавали. И никто из них по-прежнему не спешил благодарить их за уничтожение чудовищ, за свободу, подаренную населению деревни.

Центуриону пришло на ум, что возможно, Солоний был прав, предлагая не сдерживать легионеров. Солдаты заслуживали отдыха, наград и трофеев. Но центурион ни на минуту не забывал, где они находятся. Священная, призвавшая их на помощь земля не потерпела бы грабежей и насилий. Что простительно обычным наемникам - не к лицу преторианской гвардии... Центурион подумал, что отчасти лукавит перед самим собой. Он рассуждал столь благородным образом по причине того, что сам в далеком детстве насмотрелся на озверевших от крови испанцев, пьяных и горланящих, врывающихся в жилища, глумящихся над женщинами, ломающих все, что не под силу унести с собой. Обагренная кровью и пожарищами страничка не забылась, хотя время и сгладило однозначность восприятия, превратив пережитое в спутанный клубок сомнений.